Военная экономика и её наследие: с чем России придётся входить в послевоенный период

Даже после прекращения боевых действий экономические трудности не исчезнут. Они останутся главным содержанием повестки любой власти, которая всерьёз возьмётся за преобразования.

Важно заранее определить точку зрения. Послевоенное наследие можно описывать через макроэкономические показатели, отраслевую статистику или институциональные индексы. Здесь акцент смещён на другое: как все эти изменения скажутся на жизни обычного человека и что они будут означать для политического перехода в России. Именно это в итоге определит всё остальное.

Наследие войны устроено парадоксально. Боевые действия не только разрушали, но и создавали вынужденные формы адаптации, которые при благоприятных условиях могут превратиться в опору для перехода к мирному развитию. Речь не о поиске «плюсов» в трагических событиях, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и вместе с тем условным потенциалом.

К началу 2020‑х годов Россия уже не была исключительно сырьевой экономикой. В 2021 году объём несырьевого неэнергетического экспорта достигал порядка 194 млрд долларов — около 40% от общей стоимости вывоза. Значимую долю занимали металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был сформированный годами диверсифицированный сектор, приносивший не только доходы, но и технологические компетенции, а также устойчивое присутствие на мировых рынках.

Боевые действия и санкции нанесли по этому сектору наиболее болезненный удар. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов, то есть почти на четверть относительно довоенного максимума. Особенно сильно пострадал высокотехнологичный сегмент: поставки машин и оборудования за рубеж в 2024 году оказались примерно на 43% ниже уровня 2021 года. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки фактически закрылись — машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и ряд других отраслей лишились ключевых потребителей.

Санкции также перекрыли доступ к критически важным технологиям для обрабатывающих отраслей. Парадокс в том, что именно тот сегмент экономики, который создавал надежду на диверсификацию, испытал наибольшее давление. В то же время нефтегазовый экспорт, благодаря перенастройке торговых потоков, удержался относительно лучше. Зависимость от сырья, которую пытались уменьшить десятилетиями, лишь усилилась — притом уже в условиях утраты многих рынков сбыта несырьевой продукции.

Сужение внешних возможностей наложилось на давние структурные проблемы. Ещё до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Два десятилетия жёсткой бюджетной политики при всей её макрологике обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилой фонд, дороги и коммунальные системы, дефицит инвестиций в социальную сферу.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов. Регионы постепенно лишались налоговых полномочий и финансовой самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное самоуправление без денег и полномочий не способно обеспечивать нормальные условия для бизнеса и формировать стимулы развития территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но последовательно. Суды перестали надёжно защищать контракты и собственность от вмешательства государства, антимонопольное регулирование работало избирательно. В результате деловая среда с непредсказуемыми правилами, зависящими от решений силовых структур, не создаёт долгосрочных инвестиций, а поощряет краткосрочные стратегии, офшорные схемы и уход в «серую» зону.

Боевые действия и мобилизационная политика добавили к этому наследию новые процессы. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — вытеснение из‑за расширения госсектора, усиления административного контроля и роста налоговых изъятий, с другой — подрыв нормальных механизмов рыночной конкуренции.

Малый бизнес поначалу занял освободившиеся ниши после ухода иностранных компаний и в сфере обхода санкций. Однако уже к концу 2024 года стало ясно, что инфляция, высокие процентные ставки по кредитам и невозможность долгосрочного планирования перевешивают эти возможности. С 2026 года резко снижен порог для применения упрощённой системы налогообложения, что фактически стало сигналом: пространство для малого предпринимательства сужается.

Менее очевидный, но крайне важный аспект — накопленные за годы «военного кейнсианства» макроэкономические дисбалансы. Мощный рост бюджетных расходов в 2023–2024 годах обеспечил статистический подъём, однако он был почти не связан с увеличением предложения товаров и услуг на гражданском рынке. Отсюда устойчивая инфляция, с которой Банк России борется монетарными средствами, не влияя на главный источник давления — военные расходы.

Высокая ключевая ставка ограничивает кредитование гражданских отраслей, но почти не затрагивает финансирование оборонных программ. С 2025 года рост в основном фиксируется в секторах, связанных с военным производством, в то время как гражданская экономика стагнирует. Этот перекос сам по себе не исчезнет: его придётся сознательно выправлять в период перехода.

Официальная безработица сейчас минимальна, но за этим показателем скрывается иная реальность. Оборонный комплекс, по оценкам, занят 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно пришли около 600–700 тысяч работников. Военные предприятия предлагают зарплаты, с которыми гражданские компании не могут конкурировать, и значительная часть инженерных кадров, способных заниматься инновациями, задействована в выпуске продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

При этом оборонный сектор — далеко не вся экономика. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако именно оборонка стала главным драйвером роста: в 2025 году на неё, по оценкам, приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема в том, что единственный растущий сектор производит товары, не создающие долгосрочных активов и гражданских технологий, а лишь усиливающие зависимость от военного заказа.

Эмиграция усугубила ситуацию, «выбив» наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы. Рынок труда в переходный период столкнётся с парадоксом: дефицит квалифицированных специалистов в гражданских секторах при одновременном избытке занятых в сокращающемся оборонном производстве. Переток между этими сегментами не происходит автоматически: рабочий оборонного завода в моногороде не становится по щелчку востребованным специалистом гражданской отрасли.

Демографический кризис также не возник с нуля. Россия и до войны находилась в неблагоприятном тренде старения населения, низкой рождаемости и сокращения доли трудоспособных. Боевые действия превратили этот долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отток молодых и образованных за рубеж, резкое падение рождаемости. Даже при активной политике переобучения и регионального развития последствия будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — судьба оборонного комплекса в случае перемирия без смены политического курса. Военные расходы, вероятно, несколько уменьшатся, но вряд ли радикально. Логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешённого конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в существенно милитаризованном состоянии. Прекращение огня лишь немного снижает остроту проблемы, но не решает её структурно.

Уже сейчас можно говорить о сдвиге к иной экономической модели. Директивное регулирование цен, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение контроля государства над частным сектором — всё это элементы мобилизационной экономики, складывающейся не единовременным указом, а через повседневную практику управленцев, вынужденных выполнять всё более жёсткие задачи в условиях дефицита ресурсов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне трудно — так же, как после первой советской индустриализации и коллективизации практически невозможно было вернуться к рыночным отношениям времён НЭПа.

Пока внутри страны разрушались рыночные институты и шло вымывание ресурсов, внешний мир менялся не только технологически, но и по базовой логике развития. Искусственный интеллект превратился в когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика стала дешевле традиционной. Автоматизация производства сделала рентабельным то, что десять лет назад казалось невозможным.

Это не просто новые технологии, которые можно «дочитать» по отчётам. Это смена реальности, понять которую можно лишь через участие — через практику, ошибки адаптации и выработку новых интуиций о том, как устроена экономика и общество. Россия в этих процессах почти не участвовала, и дело не в нехватке информации, а в отсутствии включённости в новые цепочки и рынки.

Отсюда важный вывод: технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и компетенций, компенсируемая импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный отрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — часть повседневной практики, мыслят иначе, чем те, для кого это остаётся абстракцией.

Преобразования внутри страны лишь начнутся, когда мировые «правила игры» уже изменились. «Вернуться к норме» невозможно не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама норма. В этих условиях инвестиции в человеческий капитал, а также возвращение и интеграция диаспоры становятся структурной необходимостью: без людей, которые понимают новую реальность изнутри, никакой набор формально верных решений не даст нужного результата.

Несмотря на тяжесть последствий, возможен позитивный сценарий выхода. Для этого важно видеть не только накопленные проблемы, но и реальные точки опоры. Главный ресурс восстановления — не то, что было создано войной, а то, что откроется при её завершении и смене приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитым миром, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от завышенных процентных ставок. Это и есть основной «мирный дивиденд».

При этом четыре года вынужденной адаптации создали несколько внутренних опорных элементов. Важно понимать: это условный потенциал, который реализуется только при определённых институциональных и правовых условиях.

1. Дефицит рабочей силы и рост стоимости труда. Война резко ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и отток кадров в оборонку обострили нехватку человеческих ресурсов. Это не подарок, а жёсткое принуждение к изменению модели. Но в экономической теории давно известно: дорогой труд — стимул к автоматизации и технологической модернизации. Когда расширять штат слишком дорого, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Однако этот механизм заработает только при доступе к современным технологиям; иначе высокая зарплата приведёт не к модернизации, а к стагфляции.

2. Капитал, запертый внутри страны. Ранее при первых признаках нестабильности он быстро утекал за рубеж, сейчас во многом вынужден оставаться. При наличии гарантий собственности этот капитал может стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без правовых гарантий он уходит в защитные активы — недвижимость, наличную валюту, «тихие гавани» — и не превращается в производственные вложения.

3. Развитие локальных поставщиков. Санкции заставили крупный бизнес искать отечественных партнёров там, где прежде всё закупалось за границей. Некоторые корпорации начали формировать новые производственные цепочки внутри страны, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Так возникли зачатки более диверсифицированной промышленной базы — при условии, что конкуренция будет сохранена, а новые поставщики не превратятся в монополии под государственной защитой.

4. Политическое окно для государственных инвестиций. Раньше разговоры о промышленной политике, инфраструктурных программах и крупных вложениях в человеческий капитал часто упирались в почти идеологическое табу: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее расходов». Этот барьер сдерживал не только коррупционные траты, но и многие нужные проекты. Война разрушила этот запрет на практике, открыв политическое пространство для целевых инвестиций государства в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. При этом необходимо ограничивать дальнейшую экспансию государства как собственника и регулятора и сочетать инвестиционную активность с разумной фискальной дисциплиной на реалистичном горизонте.

5. Расширение географии деловых связей. В условиях санкционного давления бизнес усилил контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии и Латинской Америки. Это не результат продуманной стратегии, а вынужденная адаптация, но эти сети уже существуют. При ином политическом курсе их можно использовать как платформу для более равноправного сотрудничества, а не только как каналы поставок сырья по заниженным ценам и импорта по завышенным.

Все эти опоры — лишь дополнение к ключевой задаче: восстановлению нормальных технологических и торговых связей с развитыми экономиками, без чего реальная диверсификация останется недостижимой.

Объединяет эти элементы одно: по отдельности и автоматически они не работают. Каждая точка опоры нуждается в комплексе условий — правовых, институциональных, политических. И у каждой есть риск выродиться в противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без защиты прав — в «мертвые» активы, локализация без конкуренции — в монополизм, активное государство без контроля — в новую ренту. Недостаточно просто дождаться мира и рассчитывать, что рынок сам всё исправит: нужно сознательно выстраивать условия для реализации потенциала.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический исход перехода определят не элиты и не активные меньшинства, а «середняки» — домохозяйства, зависящие от стабильных цен, доступности работы и предсказуемости повседневной жизни. Это люди без выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым нарушениям привычного уклада. Именно они формируют основу повседневной легитимности; от их ощущения улучшений или ухудшений будет зависеть устойчивость нового порядка.

Чтобы понимать риски, важно точнее определить, кто оказался в числе «бенефициаров военной экономики» — в широком, а не только в прямом, смысловом значении.

Во‑первых, это семьи военнослужащих по контракту, чьи доходы напрямую зависят от военных выплат и с окончанием боевых действий могут резко сократиться. Масштабно речь может идти о благосостоянии 5–5,5 млн человек.

Во‑вторых, работники оборонного комплекса и смежных производств — около 3,5–4,5 млн человек, а вместе с семьями 10–12 млн. Их занятость во многом держится на госзаказе, но многие обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могли бы быть востребованы в гражданских отраслях.

В‑третьих, владельцы и сотрудники гражданских предприятий, получивших новые ниши из‑за ухода иностранных компаний и ограничений на импорт. Сюда же относятся бизнесы во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос на фоне внешней изоляции. Называть их «выгодополучателями войны» некорректно: они в значительной степени обеспечивали выживание экономики и сформировали набор компетенций, который может оказаться полезным в мирный период.

В‑четвёртых, предприниматели, выстраивавшие параллельную логистику в условиях санкций и находившие обходные пути поставок. Их деятельность во многом находилась в «серой зоне» и была связана с высокими рисками, но при этом обеспечивала работу множества производств. В более здоровой институциональной среде эти навыки могут быть переориентированы на легальный рост и развитие, как это частично происходило с легализацией частного бизнеса в начале и середине 2000‑х.

Точных оценок численности третьей и четвёртой групп нет, но суммарно во всех описанных категориях с учётом членов семей может быть не менее 30–35 млн человек.

Отсюда главный политэкономический риск перехода: если большинство проживёт этот период как время падения доходов, ускорения инфляции и нарастающего хаоса, демократизация будет восприниматься как режим, который дал свободу меньшинству, а большинству — неопределённость и удорожание жизни. Для многих именно так выглядели 1990‑е, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку».

Это не означает, что ради расположения этих групп нужно жертвовать реформами. Это означает, что сами реформы должны проектироваться с учётом того, как они ощущаются отдельными людьми, и что у разных групп «бенефициаров» разные страхи и потребности, требующие различного подхода.

Ситуация может быть сформулирована так. Наследие войны тяжело, но не безнадёжно. Потенциал для разворота существует, однако реализован он будет не автоматически. «Середняк» оценит переход не по макроэкономической статистике, а по собственному кошельку и ощущению порядка.

Отсюда практический вывод: экономическая политика переходного периода не может строиться ни на обещаниях мгновенного благополучия, ни на логике возмездия, ни на попытке просто повторить «норму» начала 2000‑х, которой уже не существует. Какой именно должна быть стратегия транзита, — предмет отдельного разговора.