«Белые списки», блокировки и жизнь с VPN: как ужесточение интернет‑контроля меняет работу российских айтишников

К 2026 году интернет‑политика в стране ужесточилась еще сильнее: начали тестировать «белые списки» разрешенных ресурсов, заблокировали популярный мессенджер и многие VPN‑сервисы, в том числе те, которыми пользовались российские разработчики. Пять сотрудников IT‑компаний из Москвы рассказали, как все это отражается на их работе и повседневной жизни.

В компании мы долгое время переписывались в заблокированном мессенджере: никто не запрещал использовать его для рабочих задач. Формально общение должно вестись по электронной почте, но это крайне неудобно: нельзя увидеть, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями.

Когда с мессенджером начались серьезные перебои, пришлось в срочном порядке пробовать переходить на другой софт. У нас уже давно есть корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но никакого распоряжения, что общаться нужно только там, до сих пор нет. Более того, нам запретили обмениваться в этом мессенджере ссылками на рабочие пространства и документы: его признали недостаточно защищенным, без гарантии тайны связи и сохранности данных. Получился парадокс.

Сам мессенджер работает плохо. Сообщения могут приходить с большим запозданием, функционал урезан: есть чаты, но нет привычных каналов, нет отметки о прочтении. Приложение регулярно подтормаживает: виртуальная клавиатура закрывает половину чата, из‑за чего не видно последние сообщения.

В итоге каждый общается как придется. Старшие коллеги сидят в Outlook, что крайне неудобно. Большинство, включая меня, продолжает использовать заблокированный мессенджер через VPN. Корпоративный VPN его не открывает, поэтому для связи с коллегами приходится переключаться на личный зарубежный сервис.

Никаких разговоров о помощи сотрудникам с обходом блокировок я не слышала. Скорее, ощущается тренд на полный отказ от запрещенных ресурсов. Коллеги относятся к происходящему иронично, как к очередному «приколу». Меня это деморализует: кажется, будто только я воспринимаю происходящее как серьезную проблему и вижу, насколько сильно закручиваются гайки.

Блокировки сильно осложняют жизнь — и в плане доступа к информации, и в плане связи с близкими. Возникает ощущение, что над тобой нависла серая туча, и поднять голову уже трудно. Понимаешь, что рано или поздно можно просто сломаться и смириться с новой реальностью, хотя этого совсем не хочется.

О возможных требованиях блокировать пользователей с VPN и отслеживать, какие сервисы они используют, я знаю поверхностно — тяжело постоянно читать такие новости. Приходит понимание, что приватность стремительно исчезает, и повлиять на это невозможно.

Надежда только на то, что существует некая «подпольная лига свободного интернета», которая разрабатывает новые инструменты обхода. Когда‑то и VPN‑сервисов не было, а потом они появились и много лет помогали сохранять доступ к нужным ресурсам. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с ограничениями, появятся новые способы скрывать трафик.

До пандемии активно использовались решения множества зарубежных вендоров. Развитие интернета шло стремительно, скорость была высокой не только в Москве, но и в регионах. Сотовые операторы предлагали безлимитный мобильный интернет по очень низкой цене.

Сейчас картина куда печальнее. Видна деградация сетей: оборудование устаревает, своевременной замены и качественной поддержки не хватает, развивать новые сети и расширять покрытие проводного интернета сложно. Особенно это заметно на фоне отключений связи из‑за угроз беспилотных атак: мобильные сети заглушают, а альтернативы в этот момент нет. Люди массово пытаются провести проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключения только растут. Мне, например, уже полгода не удается подключить интернет на даче.

Все это серьезно осложняет удаленную работу. Во время пандемии бизнес увидел, насколько она выгодна и удобна. Теперь же из‑за отключений и блокировок сотрудников фактически вынуждают возвращаться в офисы, а компаниям снова приходится арендовать дополнительные площади.

Наша фирма небольшая, и вся используемая инфраструктура находится в нашей собственности: мы не арендуем чужие серверы и не пользуемся внешними облачными мощностями. Это дает некоторую устойчивость.

Полностью заблокировать VPN, по моему мнению, невозможно. VPN — это не отдельный сервис, а технология. Полный запрет выглядел бы как отказ от автомобилей в пользу повозок. Большая часть современной инфраструктуры на ней держится, включая банковские системы. Если заблокировать все VPN‑протоколы, перестанут работать банкоматы и платежные терминалы — жизнь встанет.

Реалистичный сценарий — это точечные блокировки отдельных сервисов. Но, учитывая, что мы используем собственные решения, полагаю, что наш бизнес это затронет в меньшей степени.

Отношусь к идее «белых списков» как к более логичному пути развития защищенных сетей, хотя реализуется он крайне медленно и непрозрачно. Сейчас туда включено ограниченное количество компаний, что создает неравные условия и подталкивает к нездоровой конкуренции. Нужен понятный и прозрачный механизм попадания в такие списки с минимизацией коррупционных рисков.

Если компания сумеет войти в «белые списки», ее сотрудники смогут удаленно подключаться к внутренней инфраструктуре и через нее — к необходимым рабочим ресурсам, в том числе зарубежным. Сами зарубежные сервисы в такие списки, вероятнее всего, не попадут, поэтому потребность в выходе за рубеж через VPN останется.

В целом я спокоен: любые новые ограничения можно попытаться обойти. Когда у многих начались серьезные проблемы с мессенджером, мы заранее подготовились и смогли сохранить работоспособность команды, придумав техническое решение, которое позволило продолжать им пользоваться.

Ограничения, связанные с угрозами беспилотных атак или блокировками ресурсов с «экстремистским» контентом, кажутся мне логичными в рамках текущей повестки. Но блокировки массовых платформ вроде видеохостингов и социальных сетей вызывают вопросы. Там много полезного контента, и разумнее было бы конкурировать за внимание аудитории, а не отключать площадки целиком.

Особенно странными выглядят попытки ограничить доступ к сервисам с устройств, на которых включен VPN, без различения рабочих и «обходных» конфигураций. Я, например, использую VPN‑клиент на телефоне исключительно для доступа к внутренней инфраструктуре компании. Формально такой трафик могут трактовать так же, как использование публичного VPN для обхода блокировок.

Бизнесу прежде всего нужны четкие правила игры. Сначала следовало бы сформировать перечень одобренных решений, протестировать и предложить их компаниям, а уже затем вводить блокировки всего остального. Тогда общество восприняло бы ограничения значительно спокойнее.

Ужесточение интернет‑контроля не стало для меня неожиданностью. Власти разных стран стремятся к собственным суверенным интернетам: раньше всех это реализовал Китай, теперь похожий курс взят и у нас, и, вероятно, в ряде других государств.

Неприятно, что блокируются привычные сервисы, а их локальные аналоги пока далеки от идеала, приходится ломать сложившиеся пользовательские привычки. Но теоретически многие из этих решений можно заменить собственными разработками — при наличии политической воли. Талантливых программистов в России достаточно.

На мою работу последние блокировки почти не повлияли. Мы никогда не использовали запрещенный мессенджер в качестве основного рабочего: у компании есть собственный, с каналами, ветками обсуждений и гибкой системой реакций. На настольных платформах он работает почти идеально, мобильная версия еще требует доработки, но в целом это рабочий инструмент.

Внутренняя идеология у нас простая: по максимуму использовать собственные сервисы. Поэтому разработчикам почти без разницы, доступен ли тот или иной внешний мессенджер.

Часть западных нейросетей мы можем использовать через корпоративные прокси, но самые современные инструменты, вроде ИИ‑агентов для написания кода, служба безопасности не одобряет — есть риск утечек исходников. Взамен компания активно развивает собственные модели: новые инструменты на их основе появляются едва ли не каждую неделю, и по качеству многие задачи решаются не хуже.

На рабочий процесс новые ограничения почти не влияют. Как частному пользователю мне неудобно, что приходится постоянно включать и выключать VPN, особенно когда нужно созвониться с родными за границей и каждый раз вспоминать, через какой сервис и с какими настройками это еще возможно.

Жить в России стало менее комфортно, но я не уверен, что именно интернет‑ограничения могут стать решающим фактором для переезда. Основные инфраструктурные сервисы — доставка, такси, банковские приложения — пока работают. Уезжать только из‑за того, что стало сложнее смотреть развлекательный контент, кажется мне странной мотивацией.

За последние годы большинство рабочих процессов в нашем банке перевели на внутренние продукты или на еще доступные аналоги. От решений зарубежных брендов, которые покинули российский рынок, отказались еще в 2022‑м. Тогда в банке поставили задачу — по максимуму избавиться от зависимости от внешних подрядчиков. Часть сервисов, например для сбора и отправки метрик, теперь собственная. Но есть вещи, которые заместить невозможно: под экосистему Apple, например, приходится подстраиваться в любом случае.

Блокировки VPN на нас напрямую почти не влияют — используются собственные протоколы. Прецедентов, когда весь рабочий доступ внезапно переставал работать, пока не было. Гораздо ощутимее сказались эксперименты с «белыми списками» в столице: можно выехать из дома и внезапно остаться без связи.

На уровне официальных инструкций компания ведет себя так, будто ничего не изменилось. Никаких подробных сценариев действий в условиях массовых отключений нам не разрабатывали. Теоретически могли бы свернуть удаленку, сославшись на технические сложности из‑за «белых списков», но этого не сделали.

От популярного мессенджера банк отказался еще в 2022 году: за один день всю коммуникацию перевели в корпоративный чат. Там сразу предупредили, что он не готов к столь массовой нагрузке и сотрудникам придется какое‑то время потерпеть. Спустя годы сервис доработали, но ощущения комфорта, как раньше, так и не появилось.

Часть коллег купили дешевые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения — из опасений, что рабочий софт может следить за личными устройствами. Я отношусь к этому скептически: на современных iPhone реализовать полноценную «прослушку» так просто не получится.

Я знаком с методическими рекомендациями, в которых от компаний требуют отслеживать использование VPN на устройствах пользователей и при их включении ограничивать доступ к приложениям. Выполнить все эти требования на iOS технически практически нереально: система закрытая, разработчику доступен ограниченный набор инструментов, а полный контроль над тем, какие именно приложения установлены и что они делают, невозможен без взлома устройства.

Идея запрещать использование приложений при включенном VPN выглядит сомнительно и с точки зрения клиентов. Для тех, кто уехал за рубеж, банковские сервисы с российскими IP‑адресами часто просто недоступны. Как отличить реального пользователя в иностранной стране от человека, который подключился через VPN из другой точки?

Дополнительную путаницу вносит раздельное туннелирование: многие VPN‑сервисы позволяют выводить отдельные приложения в обход шифрованного канала. То есть по внешним признакам блокировать такой трафик крайне сложно и дорого. Уже сейчас технические средства фильтрации периодически дают сбои: пользователи внезапно обнаруживают, что некоторые заблокированные ресурсы снова открываются без VPN.

В этой ситуации «белые списки» выглядят более реалистичным и опасным сценарием: технически куда проще разрешить ограниченный набор ресурсов, чем пытаться бесконечно расширять списки блокировок.

Остается лишь надеяться, что самые сильные инженеры, способные выстроить по‑настоящему всеобъемлющую систему контроля, не захотят этим заниматься по моральным соображениям. Но, возможно, это слишком оптимистичный взгляд.

Лично меня больше всего пугает перспектива, при которой «белые списки» заработают в полную силу. В таком мире я не смогу даже скачать необходимую среду разработки, потому что зарубежные магазины приложений в перечень разрешенных вряд ли попадут. Уже сейчас многие нейросетевые инструменты, вроде Claude или ChatGPT, доступны лишь с огромным трудом, а они радикально повышают продуктивность и позволяют выполнять кратно больше задач. Если они будут окончательно недоступны, это ударит и по личным проектам, и по работе с заказчиками.

И так раздражает, что VPN приходится держать включенным круглые сутки, а каждый новый этап ужесточения контроля создает дополнительные препятствия в работе. Только успеваешь адаптироваться к очередным ограничениям, как появляются новые.

Исчезновение относительно свободного интернета я переживаю очень болезненно. Речь не только о политике крупных технологических компаний, но и о том, что происходит на государственном уровне. Попытки ограничить все подряд, внедрить тотальную слежку и фильтрацию пугают еще и тем, что по мере накопления опыта такие практики могут распространяться в другие страны.

Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию, и сейчас это технически сложно. Рабочий VPN использует протокол, который блокируется в стране. Подключиться к нему через другой VPN‑клиент, установив один поверх другого на телефоне или компьютере, не получается. Пришлось экстренно менять домашнюю инфраструктуру: покупать новый роутер, настраивать на нем VPN, а затем уже через него подключаться к рабочему туннелю. Фактически я теперь постоянно работаю через два уровня шифрования.

Если «белые списки» запустят по‑настоящему, велика вероятность, что даже такая схема перестанет работать. В этом случае, скорее всего, останется только один вариант — уезжать из страны, чтобы сохранить возможность выполнять свои обязанности.

К российскому сегменту бигтеха у меня отдельные претензии. Из него довольно быстро ушли те, кто не был готов мириться с усиливающимся давлением и ограничениями, а оставшиеся структуры тесно связались с государством. С технической точки зрения во многих компаниях по‑прежнему есть сильные команды и сложные инженерные задачи, но ощущение, что ценность свободного интернета для них больше не является приоритетом.

Рынок телеком‑услуг фактически поделен между несколькими крупными игроками, рычаги управления сетью сосредоточены в очень небольшом числе рук. Это делает возможным централизованное управление трафиком и облегчает внедрение любых ограничительных мер.

Я не вижу для себя перспектив в российском крупном IT‑бизнесе и не готов туда возвращаться. Отношение к мобильно‑телекоммуникационным компаниям тоже крайне негативное: они согласились на тесную интеграцию с государственными инициативами еще до последних волн блокировок.

Впечатляет и то, как за последние годы усилились технические и политические возможности надзорных органов. Провайдеров обязали устанавливать дорогостоящее оборудование, стоимость которого фактически переложили на пользователей: после внедрения пакетов законов о хранении трафика цены на интернет заметно выросли. Выходит, люди доплачивают за то, чтобы за ними могли следить.

Сейчас же создается инфраструктура, которая позволяет в любой момент по нажатию кнопки активировать «белые списки». Пока еще существуют технические обходные пути, но принципиальных препятствий для полного ужесточения при желании нет. Дополнительную тревогу вызывают инициативы отдельных провайдеров по введению отдельной тарификации международного трафика.

С точки зрения технических пользователей один из выходов — разворачивать собственные VPN‑серверы на менее заметных протоколах. Это не так сложно и относительно недорого, а один сервер способен обслуживать сразу несколько десятков или даже сотен человек. Но надзорные органы работают прежде всего с большинством, закрывая самые массовые и доступные решения. Те, кто не разбирается в нюансах, вынуждены переходить на разрешенные или полулегальные замены.

В техническом плане я чувствую себя относительно защищенным, но это не повод для оптимизма: сила свободного обмена информацией держится на том, что к ней имеет доступ значительная часть общества. Если он остается только у меньшинства, битва за открытый интернет во многом уже проиграна.

Истории этих пяти специалистов показывают, что ужесточение интернет‑контроля в России бьет по самым разным уровням отрасли: от повседневной офисной коммуникации и удаленной работы до доступа к современным инструментам разработки и нейросетям.

Для кого‑то это дополнительные неудобства и необходимость постоянно переключать VPN‑клиенты, для кого‑то — риск потерять возможность работать на зарубежную компанию или развивать собственные проекты. Общими остаются два чувства: нарастающее давление и неопределенность, насколько далеко могут зайти «белые списки», блокировки и новые требования к сервисам.

Пока же интернет в стране постепенно перестраивается: компании переводят процессы на внутренние решения, пользователи осваивают все более сложные способы обхода ограничений, а свободный доступ к информации и сервисам становится привилегией тех, кто обладает достаточными техническими знаниями и ресурсами.