Война в Иране показала пределы влияния России и уязвимость стратегии Кремля

Вооружённый конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для Кремля, наглядно продемонстрировав реальные пределы международного влияния России.

Российский президент Владимир Путин оказался почти незаметным участником событий вокруг Ирана, лишь изредка реагируя на развитие кризиса и не оказывая видимого влияния на его ход. Это демонстрирует реальный масштаб возможностей Москвы, резко контрастирующий с агрессивной риторикой наиболее громких представителей российской элиты.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет ключевой вывод о современной России: несмотря на жёсткие заявления, страна фактически превратилась в державу второго эшелона, на которую события влияют больше, чем она способна их определять. При этом Россия остаётся потенциально опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где заключаются важнейшие мировые сделки.

Спецпредставитель президента РФ Кирилл Дмитриев активно комментирует напряжённость в отношениях с США и их союзниками, позиционируя себя участником диалога о «перезагрузке» отношений Вашингтона и Москвы и урегулировании войны против Украины.

В одном из недавних выступлений он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других заявлениях Дмитриев называл премьер‑министра Великобритании и ряд европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совета безопасности РФ Дмитрий Медведев использует аналогичную линию, но в ещё более резкой и агрессивной форме.

Подобная риторика призвана подыгрывать представлению о «разобщённом Западе», умалять роль Лондона, Парижа и Берлина и раздувать любые трения внутри НАТО. Однако реальные показатели положения самой России выглядят куда менее впечатляюще.

Аналитики Центра Карнеги «Россия — Евразия» отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в затяжной, крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может так и не преодолеть. Эксперты Института исследований безопасности ЕС указывают на глубокую асимметрию в отношениях России и Китая, где у Пекина значительно больше пространства для манёвра, а Москва выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО способны возражать Вашингтону, что продемонстрировали разногласия вокруг иранского кризиса, вызвавшие раздражение у президента США Дональда Трампа. Встает вопрос: смогла бы Москва столь же открыто отказать Пекину, если бы интересы разошлись?

Европейская комиссия сообщает, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с 45% импорта в начале войны против Украины до 12% к 2025 году. Евросоюз принял законодательные меры по поэтапному отказу от оставшихся объёмов, тем самым радикально ограничив главный энергетический рычаг Москвы, которым она пользовалась десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят скорее отражением собственных уязвимостей.

Официальные лица в Москве настаивают на слабости Британии, Франции и Германии, тогда как факты показывают: именно Россия связана войной в Украине, зависит от Китая и фактически исключена из будущей энергетической архитектуры Европы. Громкие заявления здесь не признак силы, а признание ослабленных позиций.

Одной из самых показательных черт иранского кризиса стало то, что именно Пакистан взял на себя ключевую роль в достижении договорённостей о прекращении огня и подготовке следующего раунда переговоров. Дипломатический трек проходит через Исламабад, а не через Москву.

Россия не оказалась в центре этой дипломатии даже в ситуации, когда её один из немногих союзников на Ближнем Востоке столкнулся с вопросом экзистенциального масштаба. Кремль оказался не востребован как посредник, не располагающий достаточным доверием или авторитетом для полноценного кризис‑менеджмента и фактически сведённый к роли наблюдателя с ограниченными интересами.

Сообщения о возможной передаче российской разведки иранским силам для ударов по американским целям в Вашингтоне восприняли без особого внимания — не потому, что они якобы неправдивы, а потому, что мало что меняют на земле. Заключённое в январе 2025 года соглашение о «стратегическом партнёрстве» между Москвой и Тегераном так и не стало пактом о взаимной обороне, что подчёркивает: ни одна из сторон не способна реально прийти другой на помощь.

Главный аргумент в пользу влияния России в текущем кризисе носит не стратегический, а экономический характер. Доходы бюджета выросли на фоне высоких цен на нефть после сбоев в Персидском заливе и решения США смягчить санкционные ограничения на российские поставки. Это принесло Москве выгоду, но не за счёт дипломатической силы или способности управлять конфликтом.

До иранского обострения экспортная выручка РФ резко сокращалась, дефицит бюджета становился политически чувствительным, а война против Украины требовала всё больших расходов. По оценкам, кризис вокруг Ирана мог привести к удвоению ключевых налоговых поступлений от нефти в апреле — примерно до 9 млрд долларов, что стало заметным облегчением для финансовой системы.

Однако подобная «выгода» не является признаком глобального первенства. Оппортунистическое использование изменения американской политики не превращает Москву в архитектора мировой повестки. В данном случае это скорее случайный выигрыш в чужой игре — результат решений Вашингтона, а не собственной стратегической инициативы, причём ситуация способна так же быстро развернуться в обратную сторону.

Куда более серьёзной долгосрочной проблемой для России становится сужение пространства для манёвра в отношениях с Китаем. Эксперты Института исследований безопасности ЕС описывают «ярко выраженный разрыв в зависимости», обеспечивающий Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай имеет возможность перестраивать свою политику, если издержки растут. Россия такого резерва почти лишена: она всё сильнее зависит от импорта китайских товаров и доступа к китайским рынкам, а также от продажи подсанкционной нефти в КНР, что критически важно для финансирования войны против Украины.

Такой расклад выглядит более точным, чем прежние штампы об «антизападной оси». В этих отношениях Россия не равноправный партнёр Китаю, а более стеснённая сторона, вынужденная учитывать интересы Пекина в первую очередь. Это может особенно проявиться во время перенесённого на 14–15 мая визита Дональда Трампа в Китай.

Для Пекина главный геополитический приоритет — устойчивые отношения с США, своим ключевым соперником и одновременно критически важным экономическим партнёром. Стратегическое партнёрство с Москвой, хотя и имеет для Китая значение, остаётся вторичным по сравнению с управлением противостоянием с Вашингтоном, которое затрагивает вопросы Тайваня, Индо‑Тихоокеанского региона, мировой торговли и инвестиций.

Россия, чьи важнейшие внешние связи во многом определяются решениями Пекина, объективно не находится на вершине мирового порядка. Она действует в пространстве, очерченном чужими интересами и ограничениями.

При всём сказанном у российского руководства сохраняется ряд инструментов влияния, пусть и не способных кардинально менять расстановку сил. Москва может усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, вмешательство в политические процессы, экономическое принуждение и эскалацию воинственной риторики, включая более откровенные ядерные угрозы.

Также Кремль способен пытаться нарастить давление на Украине на фоне нового наступления и застопорившейся дипломатии, в том числе чаще применяя новейшее вооружение, такое как гиперзвуковые системы «Орешник». Параллельно Россия может углублять скрытую поддержку Ирана, увеличивая затраты для США, хотя такой курс рискует перечеркнуть любой возможный прогресс в переговорах с администрацией Трампа по Украине и санкционному режиму.

Подобные шаги представляют собой серьёзную угрозу, но это скорее тактика «спойлера» — участника, способного нарушать и осложнять чужие планы, но не формировать собственную повестку и не добиваться желаемого за счёт подавляющего экономического или военного превосходства.

У российского президента всё ещё есть определённый набор ходов, однако это арсенал игрока со слабой рукой, который всё чаще уповает на блеф и запугивание, а не на возможность диктовать правила.

На фоне описанных процессов проявляются и другие признаки ослабления российских возможностей. Украинские атаки дронов вызвали рекордное падение добычи нефти в России: по оценкам, в апреле объёмы могли сократиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сравнивать с уровнем конца 2025 года, снижение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что дополнительно подрывает устойчивость сырьевой модели экономики.

Параллельно в Евросоюзе обсуждают инициативу о запрете въезда в европейские страны для граждан России, участвовавших в боевых действиях против Украины. Соответствующее предложение планируют рассмотреть на заседании Европейского совета, запланированном на июнь текущего года, что станет ещё одним элементом политического и правового давления на Москву.