«Интернет — это уже базовая потребность». Как тотальные блокировки и отключения связи меняют жизнь российских подростков

За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от неизвестности — неясно, что еще окажется недоступным завтра. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для нашего поколения, и которые своим же решениям подрывают доверие к себе.

Когда приходят уведомления о воздушной опасности, мобильный интернет на улице просто перестает работать — ни с кем не связаться. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который на iPhone помечают как потенциально опасный, и это пугает, но все равно продолжаю: он хотя бы открывается вне дома.

Приходится бесконечно включать и выключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, отключить для VK, снова включить ради YouTube. Это постоянное переключение ужасно выматывает, а теперь еще и сами VPN‑сервисы блокируют — приходится все время искать новые.

Сильно мешает замедление и ограничения YouTube. Я на нем выросла, это главный источник информации. Когда платформу начали «душить», было ощущение, что у меня забирают значимую часть жизни. Тем не менее я продолжаю смотреть там видео и читать каналы в мессенджерах.

Проблемы и с музыкальными сервисами. Из‑за законов исчезают отдельные треки, приходится искать их в других приложениях. Раньше я пользовалась «Яндекс Музыкой», теперь нередко открываю SoundCloud или пытаюсь найти способы оплачивать Spotify.

Иногда ограничения напрямую мешают учебе, особенно когда работает только доступ по «белым спискам». Однажды у меня даже сайт с подготовкой к ЕГЭ не открывался.

Особенно обидно было, когда закрыли доступ к Roblox. Для меня это была важная часть общения: там появились друзья, с которыми мы были на связи каждый день. После блокировки пришлось переходить в мессенджеры, а сама игра даже через VPN работает плохо.

При этом я не чувствую, что медиаполе стало полностью закрытым. Напротив, сейчас в зарубежных соцсетях, кажется, даже больше общения с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент был довольно замкнут, то теперь я постоянно вижу контент, например, из Франции или Нидерландов. Наверное, потому что люди стали целенаправленно искать и смотреть иностранные видео. Сначала все жили в непонимании друг друга, а сейчас больше разговоров о мире и попыток наладить общение.

Для моего поколения обход блокировок — базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями всерьез обсуждали, где общаться, если заблокируют вообще всё — доходило до идей вроде общения через Pinterest. Старшему поколению проще смириться и перейти в доступный официальный сервис, чем настраивать обходы.

При этом я сомневаюсь, что большинство моих ровесников пошло бы на акции протеста из‑за блокировок. Обсуждать — да, но выходить на улицу — совсем другой уровень риска. Страх появляется именно тогда, когда речь заходит о действиях, а не о разговорах.

В школе нас пока не принуждают переходить в новый государственный мессенджер, но есть опасения, что давление появится при поступлении в вуз. Однажды я все‑таки установила его, чтобы узнать результаты олимпиады: указала вымышленные данные, запретила доступ к контактам и сразу после этого удалила. В самом приложении не покидает ощущение небезопасности — в том числе из‑за постоянных обсуждений о возможной слежке.

Я надеюсь, что блокировки в будущем хотя бы частично снимут, но, судя по нынешним трендам, все становится только сложнее. Периодически звучат идеи полностью перекрыть доступ к VPN. Кажется, что обходные пути искать будет все труднее. Если так случится, наверное, перейду на VK, обычные сообщения, буду пробовать другие приложения. Это непривычно, но к этому, думаю, можно адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за событиями в мире, смотреть разные каналы и проекты, много познавательного контента. Верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии: есть направления, не связанные напрямую с политикой.

При этом я думаю продолжать жить и работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к дому. Мысли о переезде появятся, наверное, только если случится что‑то действительно масштабное, вроде глобального конфликта. Сейчас я понимаю, что ситуация непростая, но рассчитываю к ней адаптироваться — и мне важно, что вообще есть возможность об этом сказать.

Сейчас мессенджер стал центром моей повседневной жизни: там новости, друзья, школьные чаты с одноклассниками и учителями. Но сказать, что я совсем «отрезан» от интернета, нельзя — почти все уже научились обходить ограничения: школьники, родители, учителя. Это превратилось в рутину. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока руки не дошли.

Тем не менее блокировки ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на заблокированном сервисе, приходится включать один сервер, затем другой. Потом вдруг нужно зайти в банковское приложение — и VPN приходится отключать, потому что с ним оно не работает. Постоянно дергаешься между режимами.

С учебой тоже непросто. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день. В такие моменты не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Расписание и задания обсуждаем в мессенджере, но когда он открывается через раз, легко получить плохую оценку просто потому, что не знал, что задали.

Самое абсурдное для меня — официальные объяснения блокировок. Говорят, что все делается ради борьбы с мошенниками и для безопасности. Но потом в новостях появляются истории, как мошенники спокойно действуют уже в «разрешенных» приложениях. Непонятно, в чем тогда смысл. Вдобавок местные чиновники периодически заявляют, что граждане якобы «слишком мало делают» для власти, и до тех пор свободного интернета не будет. Это сильно раздражает.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и начинаешь относиться безразлично. С другой — все равно бесит, что, чтобы просто написать кому‑то или поиграть, приходится включать VPN, прокси и еще что‑нибудь.

Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас с ним стало гораздо сложнее поддерживать связь. В такие моменты ощущаешь не столько неудобство, сколько настоящую изоляцию.

Я слышал про призывы выйти на протесты против блокировок в конце марта, но сам участвовать не собирался. По ощущениям, многие просто испугались — и в итоге ничего не случилось. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в дискорде, играют, общаются, «хиккуют». Им не до политики. Кажется, что это все «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то. Профессию выбрал прагматично — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для людей, чьи родственники участвуют в боевых действиях, можно просто не пройти конкурс. Потом собираюсь работать и зарабатывать, скорее всего, не по специальности, а в бизнесе — через знакомства.

Раньше думал о переезде, например, в США. Сейчас максимум — Беларусь, потому что проще и дешевле. Но в целом я бы предпочел остаться в России: тут понятнее язык, люди, привычная среда. Адаптироваться за границей сложно. Наверное, всерьез задумался бы об отъезде только при появлении личных жестких ограничений — вроде признания «иноагентом».

За последний год, по моим ощущениям, ситуация в стране ухудшилась — и дальше будет только жестче. Пока не произойдет что‑то серьезное сверху или снизу, это продолжится. Люди недовольны, обсуждают, но до действий дело не доходит. И я их понимаю: всем просто страшно.

Если представить, что полностью перестанут работать VPN и любые обходы, жизнь изменится радикально. Это уже будет не жизнь, а существование. Но, наверное, и к этому люди рано или поздно привыкнут.

Сейчас мессенджеры и онлайн‑сервисы — это не роскошь, а минимальный набор, которым мы пользуемся каждый день. Очень неудобно, когда, чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.

В первую очередь все это вызывает раздражение, но есть и тревога. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они начинают спрашивать о ситуации у нас, становится странно от мысли, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и зачем включать его ради каждого приложения.

За последний год стало хуже. Особенно я это почувствовала, когда начали отключать мобильный интернет на улицах. Иногда перестает работать вообще все: выходишь из дома — и связи просто нет. На любые действия теперь уходит больше времени. У меня не всегда получается подключиться с первого раза, приходится переходить в VK или другие сервисы, но не у всех моих друзей там есть аккаунты. В итоге, стоит мне уйти из дома, нормальное общение с частью людей тут же «ломается».

VPN и прочие обходные инструменты тоже не всегда стабильны. Бывает, есть одна лишняя минутка, чтобы что‑то сделать, я начинаю подключаться — а ничего не работает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

Сейчас подключение VPN стало автоматическим действием. Я могу быстро включить его, даже не заходя в приложение, и уже не замечаю, как это делаю — просто нажимаю кнопку. Для мессенджера настроены прокси и разные серверы: сначала проверяю, какой работает, если не подключается — отключаю и включаю VPN.

Такая автоматизация касается и игр. Мы с подругой играем в Brawl Stars, доступ к которой тоже ограничили. На айфоне я специально поставила DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, активирую его — и только потом запускаю игру.

Блокировки очень мешают учебе. На YouTube огромное количество обучающих видео. Я занимаюсь обществознанием и английским для олимпиад, часто включаю лекции фоном. На планшете, который использую для учебы, все либо бесконечно грузится, либо не открывается совсем. В итоге приходится думать не о предмете, а о том, как вообще получить доступ к нужным материалам. На российских платформах того, что мне нужно, часто просто нет.

Из развлечений я смотрю блоги, в том числе про путешествия, и американский хоккей. Еще недавно толком не было русскоязычных прямых трансляций, только записи. Сейчас появляются энтузиасты, которые ловят эфиры и переводят их на русский — смотреть можно, пусть и с задержкой.

Молодежь в целом гораздо лучше разбирается в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от мотивации. Люди старшего возраста иногда с трудом осваивают базовые функции телефона, не говоря уже о прокси и настройках VPN. Мои родители, например, сами не хотят вникать: мама просит — я ей ставлю и настраиваю. Среди ровесников уже почти все знают, как обойти блок. Кто‑то программирует и пишет себе инструменты, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить силы на поиск информации, а если она нужна — обращаются к детям.

Если завтра перестанет работать вообще всё, это очень сильно изменит мою жизнь. Даже трудно представить, как тогда общаться с людьми из других стран. С кем‑то из Казахстана, может быть, еще можно что‑то придумать, но как быть, если это друзья из Англии?

Предсказать, станет ли обход блокировок сложнее, трудно. С одной стороны, могут перекрыть еще больше, и тогда, конечно, будет тяжело. С другой — появляются новые способы. Когда‑то про прокси почти никто не думал, а сейчас они стали массовым инструментом. Главное, чтобы всегда находились люди, которые придумывают, как открывать закрытые ресурсы.

Я слышала про протесты против блокировок в марте, но ни я, ни мои близкие друзья не готовы участвовать. Нам учиться, кому‑то жить здесь всю жизнь. Все боятся, что однажды достаточно просто выйти — и это закроет множество дверей. Особенно страшно, когда видишь истории ровесниц, которые после участия в акциях вынуждены уезжать и начинать все с нуля в другой стране.

Я задумываюсь об учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить здесь. Жить какое‑то время в другой стране очень интересно — я с детства люблю языки и всегда хотела понять, как это — по‑настоящему «жить по‑другому».

Хотелось бы, чтобы в России решился вопрос с интернетом и в целом изменилась ситуация. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят их близкие.

Снаружи все подается как реакция на «внешние угрозы», но по тому, какие именно ресурсы ограничивают, становится ясно: цель — затруднить обсуждение проблем. Иногда я ловлю себя на мысли: мне 18, я взрослею, и совершенно непонятно, куда дальше двигаться. Кажется, что еще немного — и мы будем передавать сообщения голубиной почтой. Потом возвращаешься к мысли, что когда‑нибудь это должно закончиться.

В повседневности блокировки ощущаются очень остро. Мне уже пришлось сменить огромное количество VPN‑клиентов: один работает какое‑то время, затем его режут, и все по кругу. Когда выхожу гулять и хочу включить музыку, выясняется, что часть треков в российских сервисах просто исчезла. Чтобы послушать, нужно запускать VPN, открывать YouTube и держать экран активным. Из‑за этого я стала реже возвращаться к некоторым исполнителям — каждый раз проходить этот путь элементарно лень.

С общением пока более‑менее. С кем‑то пришлось перейти в VK, которым я раньше почти не пользовалась: не застала его «золотое время». Пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не очень нравится: открываешь — а там в ленте сплошной странный контент, иногда жесткие ролики.

На учебу блокировки тоже влияют. На уроках литературы онлайн‑книги часто не открываются вовсе, приходится идти в библиотеку, искать печатные экземпляры, тратить время. Доступ к некоторым материалам стал в разы сложнее.

Особенно сильно все развалилось с онлайн‑занятиями. Наши преподаватели часто занимались с нами дополнительно через мессенджеры, просто из энтузиазма. В какой‑то момент это сломалось: занятия срывались, никто не понимал, через что теперь созваниваться. Постоянно пробовали новые приложения, в том числе китайские сервисы, и каждый раз было непонятно, что скачивать. Теперь у нас три чата — в мессенджере, другом зарубежном приложении и VK, и ты сидишь и ищешь, что из этого сегодня открывается, чтобы просто узнать домашнее задание.

Я готовлюсь поступать на режиссуру и столкнулась с тем, что список необходимой литературы почти невозможно найти в легальном онлайн‑доступе. Зарубежные теоретики XX века не представлены ни в популярных российских электронных библиотеках, ни где‑то еще в простом доступе. Можно попытаться купить книги через маркетплейсы, но по завышенным ценам. Недавно стало известно, что из продажи могут исчезнуть отдельные современные зарубежные авторы — и появляется тревога, успеешь ли прочитать их до очередного запрета.

В основном я смотрю YouTube: стендап‑комиков, блогеров. Сейчас у них как будто два пути: получить статус «нежелательных» и уехать или уйти на внутренние платформы. Те, кто полностью перешел на отечественные видеохостинги, для меня, по сути, исчезли — я принципиально их не включаю.

У моих ровесников почти нет проблем с обходом блокировок, а тем, кто младше, это порой дается еще легче. Когда в 2022‑м закрыли TikTok, приходилось ставить специальные модификации приложений — и подростки помладше спокойно с этим справлялись. Мы часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, показываем пошагово, куда нажимать. Им это сложнее дается, им нужна буквально визуальная инструкция.

У меня сначала был один популярный бесплатный VPN, но в какой‑то день он просто перестал работать. Я тогда заблудилась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось спускаться в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я пошла на «крайние меры»: меняла регион в магазине приложений, использовала иностранный номер и выдуманный адрес, скачивала новые VPN. Они тоже держались недолго. Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, — она пока работает, но серверы приходится постоянно переключать.

Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться в «кирпич». Теперь есть постоянный страх, что в какой‑то момент отключат вообще всё.

Если VPN окончательно перестанет работать, я не представляю, что делать. Контент, к которому я получаю доступ через него, — это уже большая часть моей жизни. И не только у подростков: для многих это главный способ общаться, понимать, как живут другие, что происходит в мире. Без этого остаешься в крошечном замкнутом пространстве: дом — учеба — и всё.

Если же так случится, большинство, скорее всего, переедет в VK. Очень не хочется, чтобы всех загоняли в государственные мессенджеры — это воспринимается как крайняя стадия контроля.

Я слышала про мартовские протесты против блокировок. Преподавательница прямо сказала, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться силовыми структурами как способ «отметить» активных людей. В моем окружении большинство несовершеннолетние, и это дополнительный барьер: почти никто не готов рисковать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом я каждый день слышу недовольство от людей, но кажется, что они настолько привыкли ко всему этому, что уже не верят в возможность изменений через протест.

Среди ровесников я часто замечаю скепсис и даже агрессию по отношению к любым либеральным идеям. Нередко слышу выражения вроде «опять либералы», «слишком „woke“» — и это говорят подростки. Мне сложно понять, что именно на них влияет — мнение родителей или общая усталость, которая выливается в цинизм и ненависть. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны уважаться. Иногда вступаю в споры, но все реже — у многих взгляды уже кажутся застывшими, а аргументы, которые они приводят, не убеждают. Грустно видеть, как людям навязывают определенную картину мира, и они не хотят или не могут увидеть, как все устроено на самом деле.

Думать о будущем очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь провела в одном городе, в одной школе, в одном кругу людей. Постоянно мучаюсь вопросом: стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых не помогает — они жили в другое время и сами не знают, что говорить сейчас.

О учебе за границей думаю почти ежедневно. Не только из‑за блокировок, но и из‑за общего чувства ограниченности: цензура фильмов и книг, появление статусов «иноагентов», отмены концертов. Есть ощущение, что тебе не дают увидеть полную картину, что‑то постоянно скрывают. С другой стороны, страшно представить себя одной в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это просто романтизированный образ «лучше там, где нас нет».

Помню, как в 2022 году я ссорилась со всеми в чатах из‑за войны, потому что было невыносимо тяжело осознавать происходящее. Тогда казалось, что вокруг почти никто этого не хочет. Сейчас, после множества разговоров, я так уже не думаю — и это чувство все больше перевешивает все то, что люблю здесь.

То, что нужно постоянно пользоваться VPN, уже не вызывает у меня сильных эмоций — это давно стало чем‑то привычным. Но в быту это, конечно, мешает. VPN то не работает, то его нужно каждый раз включать и выключать: зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских сервисов, наоборот, с ним недоступна.

Серьезных провалов в учебе из‑за этого у меня не было, но случаи случались. Недавно я списывал информатику: отправил задачу в нейросеть, она начала отвечать — и внезапно перестала работать, потому что отвалился VPN. Код так и не пришел. Тогда я просто открыл другую модель, которая доступна без обхода, и продолжил. Иногда не удавалось связаться с репетиторами, но порой я этим даже пользовался — делал вид, что не работает мессенджер, и можно «случайно» не выйти на занятие.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне часто нужен YouTube: и для учебы, и для фильмов, и для сериалов. Недавно, например, начал пересматривать все фильмы Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то на «VK Видео» или на других платформах, которые нахожу через поиск в браузере. Могу посидеть в зарубежных соцсетях. Читать люблю меньше — если и читаю, то или бумажные книги, или электронные на российских сервисах.

Из способов обхода я использую только VPN. Знаю, что некоторые друзья ставят специальные приложения, которые позволяют пользоваться мессенджером без обхода блокировок, но сам пока не пробовал.

По моим ощущениям, именно молодежь чаще всего обходит блокировки. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на зарубежных платформах. Сейчас почти все умеют пользоваться VPN — без него ничего не открыть, разве что поиграть в какие‑нибудь игры.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно мелькала новость, что блокировку одного из мессенджеров могут частично ослабить из‑за недовольства людей. Мне вообще кажется, что не все иностранные сервисы автоматически «враждебны» государственным ценностям.

Про митинги против блокировок я не слышал, и друзья, кажется, тоже. Думаю, я все равно не пошел бы. Родители вряд ли отпустили бы, да и мне не особо интересно. Кажется, что мой голос там ничего не изменит. Странно выходить на улицу именно из‑за какого‑то приложения, когда есть и более серьезные темы — хотя, возможно, когда‑то надо с чего‑то начинать.

В будущем я хочу заняться бизнесом. С детства смотрел на дедушку‑предпринимателя и говорил, что хочу быть как он. О том, как сейчас обстоят дела с бизнесом в России, глубоко не задумывался: многое зависит от ниши, где‑то конкуренция уже очень высокая.

Блокировки по‑разному влияют на предпринимателей. Для кого‑то даже позитивно: когда крупные международные компании уходят с рынка, у местных производителей появляются шансы. Но для тех, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах, ситуация, конечно, тяжелая. Жить с мыслью, что в любой момент твой онлайн‑бизнес может просто исчезнуть, — совсем некомфортно.

Уезжать из страны я всерьез не планировал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, часто казалось, что многие города уступают Москве по уровню сервиса: у нас можно заказать что‑то даже ночью, а там — нет. По моему ощущению, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. Здесь мои друзья и родственники, понятная среда. И, как мне кажется, Москва просто очень красивая, и я не хотел бы постоянно жить где‑то еще.

Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, во время протестов. Старший брат много мне объяснял, я начала следить за происходящим, вникать. Потом началась война, и поток страшных, абсурдных новостей стал таким плотным, что я поняла: если продолжу потреблять все это в прежнем режиме, просто разрушу себя изнутри. В тот момент у меня диагностировали тяжелую депрессию.

Тратить эмоции на действия властей я перестала уже пару лет назад: внутренне просто перегорела. С тех пор скорее ухожу в информационное «затворничество», стараюсь беречь психику.

Новые блокировки вызывают у меня скорее нервный смех. С одной стороны, это было ожидаемо, с другой — все равно выглядит как абсурд. Смотрю на происходящее с разочарованием и даже с оттенком презрения. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. В семь лет, когда я пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся моя жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас последовательно ограничивают. Мессенджеры, видеоплатформы, сервисы, у которых нет полноценных аналогов. Заблокировали даже популярный сайт для онлайн‑шахмат — это просто шахматы, но и до них дошли руки.

Последние пять лет в моем окружении все пользовались одним и тем же мессенджером, в него перешли даже родители и бабушка. Мой брат живет в Швейцарии, и мы всегда общались через мессенджеры. Теперь приходится искать обходные пути: ставить прокси, модифицированные приложения, DNS‑серверы (которые сами по себе собирают много данных, но при этом все равно кажутся многим безопаснее, чем некоторые отечественные площадки).

Еще недавно я не знала, что это за инструменты. Сейчас привычка постоянно их включать и выключать доведена до автоматизма и почти не требует усилий. На ноутбуке у меня стоит отдельная программа, которая перенаправляет трафик YouTube и дискорда в обход российских серверов.

Блокировки мешают и учиться, и отдыхать. Раньше наш классный чат был в одном мессенджере, теперь его перевели в VK. С репетиторами мы созванивались в дискорде, потом он стал нестабильным — пришлось искать альтернативы. Zoom еще работает более‑менее, а вот один отечественный сервис видеосвязи постоянно лагает и почти не пригоден для занятий. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — долго не понимала, чем его заменить, сейчас использую офисные онлайн‑приложения от международных компаний.

Я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента смотрю не так много. Могу с утра пролистать короткие видео, чтобы проснуться, — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда включаю ролики на YouTube через специальную программу. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, нужен VPN.

Разобраться в обходах блокировок для моих ровесников — то же самое, что уметь пользоваться телефоном. Без этого основная часть интернета просто недоступна. Родители тоже понемногу осваиваются, но многим взрослым банально лень. Кому‑то легче смириться и перейти на низкокачественные аналоги.

Я сильно сомневаюсь, что власти остановятся на уже достигнутом. Слишком много всего «западного» еще открыто. Складывается впечатление, что многое делается, чтобы причинить гражданам еще больше дискомфорта. Не уверена, что это главная цель, но выглядит именно так — будто кто‑то просто вошел во вкус.

Я слышала про одно из анонимных движений, которое призывало протестовать против блокировок, но доверия оно не вызывает: митинги якобы были согласованы, а потом выяснилось, что это не так. Но на его фоне осмелели другие активисты, которые действительно пытались согласовать акции, и это само по себе важно.

Мы с друзьями планировали пойти на одну из апрельских акций, но из‑за путаницы с датами и разрешениями в итоге этого не случилось. В целом я очень сомневаюсь, что у нас вообще возможно по‑настоящему согласовать митинг, но сам факт попыток уже многого стоит. Если бы все сложилось иначе, мы, скорее всего, пошли бы — хотя бы для того, чтобы обозначить свою позицию.

Мои взгляды достаточно либеральные, у молодого человека и большинства друзей — тоже. Это не столько интерес к политике, сколько желание сделать хоть что‑то. Даже понимая, что один митинг мало что изменит, хочется показать, что мы не согласны с происходящим.

Честно говоря, будущего для себя в России я пока не вижу. Я очень люблю эту страну — культуру, язык, людей — но понимаю, что при сохранении нынешнего курса устроить нормальную жизнь здесь будет почти невозможно. Я не хочу жертвовать своим будущим только из‑за того, что мне дорога родина. Одна я ничего не изменю, а люди в целом очень осторожны — и это понятно: уличные акции здесь не похожи на мирные демонстрации в Европе.

Планирую поехать в магистратуру в Европу и какое‑то время пожить там. Если в России ничего не поменяется, возможно, останусь за границей. Чтобы захотеть вернуться, мне нужно увидеть реальные изменения и обновление власти. Полным тоталитаризмом, как иногда говорят самые радикальные критики, я происходящее пока не называю, но кажется, что мы движемся именно в ту сторону.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться обнять подругу на улице и задумываться, не сочтут ли это «неправильной пропагандой». Все это очень сильно бьет по ментальному здоровью, которое у меня и так не в лучшем состоянии.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Морально я часто в отчаянии, не чувствую безопасности. Мечтаю уехать, но сейчас это недостижимо. Иногда приходит отчаянная мысль, что проще выйти с одиночным плакатом и попасть в тюрьму — словно так хотя бы будет ясность. Стараюсь гнать эти мысли прочь и надеяться, что скоро начнутся изменения, что люди начнут искать и читать достоверную информацию. Очень хочется в этом участвовать и помогать другим.

Многие подростки, которые делятся своими историями, говорят, что им менее 25 лет, они не живут рядом с фронтом, но происходящее уже полностью поменяло их образ жизни. С начала этого года давление на частную жизнь усилилось, и, судя по реакции общества, власти нащупали способ резко увеличить количество людей, которые недовольны на кухнях, но боятся действовать открыто.

Часть молодых людей говорит, что не знает, успеет ли уехать и захочет ли вообще это делать. Другие признаются, что больше всего боятся не столько новых блокировок, сколько полного информационного вакуума: состояния, когда правдивые новости становятся недоступными, а пропаганда — единственным источником информации.

Многие признаются, что без независимых источников так и не смогли бы разобраться, что происходит на самом деле: как началась война, как устроены репрессии, что значит статус «иноагента» и почему блокируются соцсети. Некоторые подростки вспоминают 2022 год: школы, где поддерживали военные действия, и одноклассников, которые повторяли телевизионные сюжеты. Для части из них именно доступ к альтернативной информации стал поводом задуматься о переезде или хотя бы об учебе за границей.

Подростки из разных регионов говорят о схожих чувствах: тревога, злость, растерянность, ощущение, что планировать свое будущее становится невозможно. Кто‑то надеется адаптироваться, кто‑то уже не верит в перемены внутри страны. Почти все признают, что без интернета и доступа к миру за пределами своего двора они будут чувствовать себя запертыми в маленьком, замкнутом пространстве.